Вернуться к Историйкам

"И какой он немец – он минчанин", или Пять историй из жизни старого Минска

5 Апреля 2019

Иван Караичев

1

Меня зовут Альберт Риттер. Это сейчас у вас шоколадки, названия которых вы неправильно произносите. Запомните, только Риттер Шпорт! Тридцать лет с небольшим я учил детей почти всех национальностей на дому. Учил русскому языку, да. Даром что немец. Мой отец приехал сюда заработать на строительстве вокзала. Сейчас его нет, и большинство минчан даже понятия не имеют, где он был и думают, что в Минске всегда был только один вокзал, но их было два. Жили мы на нынешней Грушевке. Какой был район! Рядом - Немецкая слобода, как называли тогда. Вы думаете, улица Карла Либкнехта просто так появилась именно здесь? Нет, все это неспроста. Все мы были здесь. Я прямо скажу, царское правительство нас привечало. Вы понимаете мою речь, слово «привечало»? Что такое Минск? Знаешь, у меня была ученица, пани Ванда. Представляешь, я чиню ботинок у Мендла, чтобы немец Альберт в надлежащем виде явился к пани Ванде преподавать русский ее сыну – католику Каролю. Вот как было все переплетено в Минске. А потом ее сын Кароль сдал русский на «отлично» и поступил в университет Санкт-Петербурга. Она пришла ко мне и плакала два часа. Она не могла представить, что в этой империи католик мог поступить в университет. Но ему как-то разрешили, хотя большинство не сильно щадили. У меня была славная жизнь. Умер сам, а ведь могилы немцев после 1944 года убирали с глаз долой. Как будто покойники могут поддерживать этого нелюдя Гитлера. Не дожил я, и это хорошо. Умер сам, тихо положили под липой. Ее еле срубили несколько лет назад.

01_600.jpg

Мне кажется, это непорядок, когда экскаваторщик стряхивает пепел на твой череп и орет на кого-то: а что я, что я, знал, что тут кладбище? А на самом деле раньше все знали, и я думаю, надо более педантично исследовать архивы. Там все есть. Город растет, это важно, но кладбищ не так много, чтобы по ним вот так смело экскаваторами шагать.

2

Меня зовут Мендл. Родился в 1886 году, так у вас говорят. Я жил по совести. Делал сапоги барышням. И русским, и нашим, и всем, кто ходил. Даже немец ходил, Альберт, так я вам скажу, что очень начитанный и культурный человек. И какой он немец – он минчанин. Мы всегда так интересно общались. Ко мне все относились хорошо. Никто не обижал старого Мендла, и я не удивлен - это Минск, здесь свои законы. И вы представляете, нам с Фейгой в 1926-м году Б-г вдруг послал дочь. Как мы радовались. Три сына, такие красавцы, старший уже студент, и вот теперь - дочь. Я ее на руках носил. Я ей обещал все на свете. Откуда только силы брались? Но… я даже не помню 1934-й год. Она умерла. Врачи говорили - инфекция. Но что за инфекция в 1934-м году, если у вас лучшая медицина в мире? Или вы врете? Я пошел разобраться, но мне только угрожали лагерями, хотя мне уже было все равно. Кто мне вернет мою дочь? Похоронили мы ее на Еврейской.

02_600.jpg

Уже не то, чтобы можно было, но можно. Ей было всего восемь, а мы думали, что все эти детские инфекции позади. Моя малышка. Я ее нес сам. Никому не разрешил. Эти только молитвы читают да деньги берут. Сам принес. Потом сидел на могиле два дня. Еле увели. Дети говорят: пойдем, отец. Куда пойдем? Зачем? Потом спал три дня. Проснулся, а ее нет. А потом война. Я сказал: дети, не суетитесь. Старый Мендл ошибся. Вы сегодня чествуете Яму на Мельникайте. Ну, как чествуете... Только старые евреи приходят. Минчане не приходят положить камни к убитым минчанам. А про Яму на Тучинке и не знаете. Это возле кирпичного завода, но как сегодня минчанину объяснить, где на Тучинке был кирпичный завод? А евреи почти все уехали. Хорошо, что дочь этого всего не увидела. Хорошо, что она не шла со мной вниз по Ратомской. Хорошо, что ее не клали в карьер лицом вниз и тут же не пристреливали. И я смотрю сверху. Могила дочери. Снесли в 1970-е…

03_600.jpg

Мы там вам все прощаем. Тело в земле - это все относительно. Но я не понимаю, почему корова паслась прямо над могилой моей дочери? Почему потом, когда запретили гонять коров по городу, прямо над могилами построили футбольное поле? Почему дети забивали гол или выбивали мяч на угловой над телом моей дочери? Почему всем все равно? Кто это объяснит?

3

Меня зовут Кароль. Как меня только в Минске не называли, но вот такое имя. Мы жили почти на окраине, сегодня здесь цирк. Спускаешься по Юрьевской вниз, переходишь улицу. Слева – трущобы, в которых нечистоты сливают прямо в реку. Там у вас сегодня много и красиво пьют. А раньше много и некрасиво умирали. Бедный был район. Все толпились у реки. Странно, что вы никак не отметили эту улицу. Конечно, это не Губернаторская, это милая сердцу Юрьевская с тенистыми небольшими домами. Я сидел ночью на скамейке и играл с Луной, которая пряталась в кроне деревьев. В Минске своя Луна. Сегодня прямо в середине бывшей Юрьевской (еще ее называли Юровская) строят дворец, многие возмущаются. Не знаю, что сказать. Многое раньше делалось бездумно, делается и теперь. У меня была замечательная карьера в Санкт-Петербурге, и самое удивительное, что меня взяли на работу, я даже мог бы дорасти до статского советника. Хороший польский, превосходный русский, я Риттеру каждый раз к нашему Рождеству присылал бутылку хереса, шоколад и открытку. Если бы не Риттер, кем был бы я? А ночью мне снился Минск. Мне снились липы и клены Юрьевской, снилась луна. Меня манил Петербург, а снился Минск. И кто мог подумать, что я его скоро увижу? Тиф. Ездили в Ставку переводить, и вот поди ж ты. Фронтовые события не миновали, мне дали отпуск, поехал в Минск к теткам, но здесь было еще хуже. Зря я уехал, и ведь меня отговаривали! Но в перерывах между жаром мне снился Минск, в бреду, в горячечном бреду я рвался в Минск.

04_600.jpg

Похоронили меня на Золотой Горке, отпели как полагается. Похоронили ближе к дороге. Прошло время. Я лишь со светлой грустью смотрел на экскаваторщика, который вышел на перекур, взял мой череп и вставил в него сигарету: на брат, покури, мы строим Дом Искусств, новое время начинается, брат. Раньше Минск был как будто одной большой семьей. Никого не удивляло имя Кароль. А теперь мой череп бросают обратно в яму, так как пришел бригадир… Какой позор!

 

4

Меня зовут Фатима. Никто, кроме маминой мамы, меня так не называл. Фаня, сколько стоят помидоры? Фаня, сколько стоят потрошки? А почему не семь? У меня брали помидоры все: и евреи, и православные, и католики, и комсомольцы. Мы молимся в мечети, но живем в Минске, а в Минске все равны. Да, Мендл, хочешь разломаю этот помидор руками, и ты увидишь его сердце? Всем по семь, но тебе по четыре, мой хороший! Как твои дети? У тебя, говорят, дочь родилась? Ай, какое счастье! Мендл, возьми эту зелень, вы же едите зелень? Бери, это подарок, приходи еще, самые лучшие пожелания твоей Иде. Послушай, Мендл, есть дело. Приходили комиссары третьего дня и отобрали ножи и сказали - режь только магазинными. Но как ими резать, если мой отец резал другими, хорошими, и дед резал? Почему комиссарам надо уничтожать наш рынок, что мы им сделали? И у вас говорят, отбирали ножи? Во имя революции? Они видят угрозу в наших помидорах, они думают, что мы с нашими ножами опять сделаем восстание? Вот какие проблемы тогда меня волновали. А сегодня меня уже ничто из этого не волнует. Но неприятно, когда прямо над твоей могилой сидят совсем юные мальчики и пьют пиво. В наше время это было невозможно: мальчики читали книги и мечтали. А откуда им знать, что под их ногой лежит мое тело? Разве наше кладбище как-то обозначено? Когда сносили все наши памятники, так даже христиане крестились - не по душе им это было.

06_400.jpg

Приезжало КГБ, ходили совещались, как можно сносить памятник герою Советского Союза Александровичу? И не снесли. А могилу простой Фатимы и соседки моей Раузы можно. Ну, кто такая Фатима? Разве вспомнит сейчас у вас кто-то, у кого были лучшие помидоры в Минске и лучшая зелень?

5

Меня зовут Петр. Мы жили на Ляховке. Пётра – так меня звали в детстве. Детство было непростым. Каждый выращенный овощ стоил денег. Отец горбатился на фабрике и умер в цеху, в котором у вас сейчас танцы. Танцы, а его тогда вынесли на улицу, было уже темно, они сильно перерабатывали. Он пытался дышать, но не мог. Плыла минская Луна, отражалась в воде мутной тогда Свислочи. Все нам сольют свое дерьмо, а мы дальше по течению – живи и дыши этим. Отца очень жаль. Я его любил, вроде грубый был, но и ласковый. Трудно быть ласковым, когда двенадцать часов у станка в цеху, где нельзя продышаться. Одна радость – завод был рядом, мы ходили вдоль реки, чтобы отнести отцу еды. Но не выдержал он. А однажды у меня не заметили кашель. Лето, не стоит беспокоиться. Так казалось родне. Меня положили в больницу, матери удалось договориться, но она, бедная, даже не могла приходить каждый день. Дети другие, отец, огород – много было дел, не так, как у вас сейчас. Мне становилось хуже, я бредил и не помню этого. Мне потом мать рассказывала. Она пришла, долго гладила мое лицо. Как я мог понимать, что она со мной прощается, это просто кашель, пусть и с кровью – я крови не боялся. Хоронили меня тихо. Мама рыдала на холмике, а не все мои братья и сестры даже понимали. А потом она рыдала второй раз.

05_400.jpg

Кладбище снесли сразу после революции. Сначала здесь был пустырь. Потом напротив построили радиозавод. После войны открыли троллейбусное депо. Она не могла поклониться могиле – пришла, а могилок нет. Потом лежало мое тело под троллейбусами в тени. Ночные объявления в радиорубке, фотосъемки для журналов, ковыряние механиков, первая смена уже в полпятого утра, потом троллейбусов стало больше, они начали загораживать соседние улицы, потом депо закрыли. Ночью висела Луна над пустым депо, не приоткрывая тайну правого угла. А там мы – выпускник Петр, сестра милосердия Аглая, Стефания, которая всегда не боялась говорить, что белорусы имеют право на мнение, и это в имперской России! Смелая женщина, и тоже нашла упокоение на Госпитальном кладбище. Лежать бы нам и лежать, хотя тело – это так относительно…

***

Многие минские кладбища не обозначены, ограды и все признаки захоронений снесены бульдозерами, однако захоронения остались в земле. Это православные кладбища на Сторожевке и у Обсерватории, часть католического на Золотой Горке, иудейское на Сухой, мусульманское на Грибоедова, лютеранское – сквер у Карла Либкнехта.

Вскоре на территории бывшего троллейбусного депо появится жилой квартал. Напомню, что именно вдоль Красной от нынешнего пр. Машерова до Киселева по мнению некоторых краеведов находятся массовые захоронения бывшего Госпитального кладбища.

07_600.jpg

Можно сколько угодно говорить, что весь город стоит на костях, но это не повод по-скотски к ним относиться. Упомянутые кладбища нуждаются в скорейшем обозначении, желательно – в ограде по периметру.
Нельзя сносить кресты и другие обозначения захоронений. Давайте не трогать могилы. Давайте не забывать, что все мы – минчане.



"Давайте не забывать, что все мы - минчане"... Давайте не забывать! И те, у кого за плечами тени многих поколений минских предков, и те, кто только недавно приехал в Минск и еще не успел почувствовать совершенно особенный характер нашего города.

За шесть лет существования блога "Минские историйки" мне впервые захотелось опубликовать чужой рассказ. Не только потому что он показался мне близким по духу, но и потому что он очень минский! В нем оживают сегодня кажущиеся сказочными отношения между довоенными минчанами. И не важно жили в дорогом нам городе люди с именами Альберт, Мендл, Кароль, Фатима и Петр или выдуманы автором, важно то, что они предстают перед нами, как живые. И то, что за их спинами различим по большей части исчезнувший, но по-прежнему живой Минск.

Михаил Володин

Комментарии
Вячеслав
2019-04-07 09:50
Спасибо, я сам с Грушевки и хорошо знаю все эти районы.
Ответить
Игорь Каноник
2019-04-07 11:03
Очень хороший рассказ Ивана Караичева, похож на замечательные историйки Михаила Володина. Мой отец, Давид Каноник, единственный спасшийся из большой семьи Каноник - Гоберман, из которой в Минском гетто погибло 32 человека. Их могил нет, но есть имена мест уничтожения: Тучинка, еврейское кладбище, Яма, Тростенец... В Тучинке растреляли моего деда Хаима Каноник, и его родного брата Нисима Каноник. Это был последний расстрел в Тучинке, в июле 1943. Там за годы окупации растреляли около 30 тысяч Минских евреев. Но сегодня никто не знает точного места растрела. Это были три глиняных карьера старого кирпичного завода Фридмана. Помню в детстве на Грушевке, многие соседи чинили и переделывали свои печи. Помню красные огнеупорные кирпичи, на каждом была латинская буква - F. Место этих карьеров должно быть в районе улиц Харьковская, Гусовского, Куприянова, Домашевский переулок... После войны, по каким то причинам, как будто специально был изменён весь рельеф местности в этом районе. Всё было засыпано и разровнено. Может настанут времена, и откроются закрытые архивы со старыми картами, и наконец все узнают точные места расстрелов тысяч и тысяч Минчан... Но и сегодня, в 2018 - 2019 годах, в Минске как и всегда строят на костях. Например строительство новой большой гостиницы по улице Клары Цеткин, на месте еврейского кладбища...
Ответить
Inessa Miller
2019-04-07 17:38
Замечательная история, просто дух захватывает.
Ответить
Алексей Терентьев
2019-04-08 00:15
Спасибо. Тронуло
Ответить
Маргарита
2019-04-08 00:44
Огромное спасибо, расстрогали до слез
Ответить
Последние историйки
"И какой он немец – он минчанин", или Пять историй из...
Иван Караичев 1 Меня зовут Альберт Риттер. Это сейчас у вас шоколадки, н...
Загадочный памятник, или Историйка о том, как великий комбинато...
И осиновый кол есть вид памятника Дон Аминадо Мы ленивы и нелюбопытны ...
Повар Данилов, или История одной фотографии
До сих пор я старался избегать рассказов о людях. О зданиях писать проще — не так страшно ...
Письма из Ямы, или Последний день гетто
. Фотографии, которые вы видите, сделаны ровно четыре года назад, в 70-ю годовщину уничто...
Прогулка с неизвестным зверем, или Сказка о великом художнике, ...
Варе Володиной, которая помогала мне вопросами и участием Минск — сказочный город. Не ...
Миру Минск, или История о человеке, который спас памятник
Мало было установить Черный обелиск в память об убитых врагами (история памятника здесь), ...
Минский календарь. Март 2017
[caption id="attachment_8214" align="aligncenter" width="600"] Игорь Римашевский. Март[/ca...
Минский календарь. Февраль 2017
В городских легендах разные объекты и персонажи повторяются по многу раз. Вот взять, к при...
Минский календарь. Январь 2017
«КОГДА-ТО В МИНСКЕ ВОДИЛИСЬ ДРАКОНЫ...» Этой фразой начинался «Минский календарь» на 2012...
Воскрешение Лазаря, или Историйка о джинне из черты оседлости
—Чтой-то тут дело не чисто. Уж не собираетесь ли вы стать моим биографом? Предупрежда...
Шифровка из Подмосковья, или Историйка о писательском отдыхе
Солнечным весенним утром 1936 года к расположенному на Советской улице Союзу писателе...
Смерть в Минске, или Историйка о плите из первого храма
Минску, как никакому другому городу, подходит образ птицы феникс: множество раз был сожжен...
Вавилон с двух сторон, или Историйка о всемирном языке
Эта историйка началась в середине позапрошлого века в Белостоке. С ...
Неизвестный шедевр, или Историйка о враче, который хотел стать ...
34 года назад, 13 марта 1982 года, в США была начата публикация одного из самых загадочных...
Тайна старых часов, или Семейная историйка
Посвящается моему дедушке Евелю Абрамовичу Игудесману и моему товарищу и&nb...
Купальские красавицы-2, или Эротическая историйка о минских экс...
«Эти добрые люди... ничему не учились и все перепутали, что я говорил.» Михаил Булгаков...
Любовь под знаком Сиона, или Историйка о первой партии, первом ...
Неправда, что советская власть не любила евреев — еще как любила! Но стр...
Проклятие Рычащего Льва, или Историйка о минских наводнениях
В предпоследнюю пятницу марта 1888 года уровень воды в Свислочи начал поднима...
“Кукушечка”, или Очень детская историйка
Первый раз с «кукушечкой» я встретился еще до школы. Именно так, ласково, моя бабушка назы...
Братское кладбище, или Орнитологическая историйка
<p style="padding-left: 30px; text-align: right;"><span class="st&...