Неизвестный шедевр, или Историйка о враче, который хотел стать писателем

34 года назад, 13 марта 1982 года, в США была начата публикация одного из самых загадочных романов послевоенного времени. Его автор — минчанин. Но в Минске его имя до сих пор никому ни о чем не говорит.

«Ну, да вы теперь самый что ни на есть
натуральный литератор, с эдакой-то манишкой»

Леонид Цыпкин «Лето в Бадене»

Довоенный дом

Осенним днем 1946 года возле дома, который минчане позже станут называть по открывшемуся в нем магазину «Антикваром», стояла группа молодых людей и что-то шумно обсуждала. Дом этот был непростым. Строил его главный архитектор города Якушко в 1938 году, и было у него собственное имя — Дом специалистов № 2. Развалины уничтоженного войной Дома специалистов № 1 стояли напротив, по другую сторону главной улицы города. Граждане, получившие здесь квартиры, тоже были непростыми: партийные начальники, известные спортсмены, артисты кино… Но больше всего было медиков, оттого среди минчан был он еще известен как Дом врачей.

Здесь жила минская профессура. Чтобы поправить здоровье, достаточно было зайти хотя бы и в крайний левый подъезд (как раз возле него стояли молодые люди). На нижнем этаже жил Оскар Григорьевич Плесан — уролог божьей милостью; над ним Рахиль Эфраимовна Мазо — лучший в городе педиатр; выше — ортопед Борис Наумович Цыпкин с женой, фтизиатром, Верой Моисеевной Поляк. По соседству были квартиры гинеколога Марьи Бенциановны Майзель и стоматолога Юлия Климентьевича Метлицкого. В этом же доме жил академик Давид Мовшевич Голуб, главный анатом минского «меда». Что до молодых людей, то были они «профессорскими сынками» и готовились со временем, как и их родители, достичь вершин врачевания.

Дом специалистов №2. 1940 год

Дом специалистов №2. 1940 год

Итак, студенты были заняты разговором, когда открылась дверь и из дома вышел мужчина лет тридцати. Трудно было не обратить на него внимания! Мало того, что был он чуть не двухметрового роста, так эту его долговязость подчеркивала короткая, казавшаяся подростковой, одежда. Словно в то время, когда покупали ему куцый пиджачок и лоснящиеся от времени брюки, был он на полметра ниже.

Один из молодых людей кивнул в сторону удалявшегося великана и что-то шепнул остальным. Студенты с интересом проследили, как мужчина свернул за угол и скрылся из глаз. Только после этого невысокий круглолицый юноша заметил:

— Брыль, говоришь? И талантлив? Не верю я в таких писателей. Одежда, видишь ли, тоже на мозги влияет.

Появление героя

Леонид Цыпкин. 1945 год

Леонид Цыпкин. 1945 год

Героя нашей историйки, высказавшего эту небесспорную мысль, звали Леонидом Цыпкиным, и жил он с родителями, о которых я уже упоминал, на четвертом этаже. К этому времени Леша уже несколько лет учился в «меде», но подумывал о том, не оставить ли медицину и не посвятить ли себя литературному труду. Одет он был не чета соседу по дому Янке Брылю подчеркнуто аккуратно, а для послевоенного времени даже с некоторой утонченностью.

Среди предков Цыпкина-младшего было несколько поколений врачей. Его отец Борис Наумович был ортопедом и одним из создателей белорусской спортивной медицины. Мать Вера Моисеевна — известным фтизиатром и дочерью бессменного секретаря Общества минских врачей акушера-гинеколога Моисея Абрамовича Поляка. С таким прошлым будущее мальчика было определено еще до его рождения.

Моисей Абрамович Поляк, акушер-гинеколог, через руки которого прошли несколько поколений минчан

Моисей Абрамович Поляк, через его руки прошли несколько поколений минчан

Все шло по плану. В 1947 году Цыпкин-младший закончил Минский мединститут, вскоре женился и отправился на работу в Москву. Правда, до самой Москвы он добрался лишь через десять лет: в связи с разгоревшейся в конце 1940-х охотой на «космополитов» нашему герою пришлось довольствоваться Подмосковьем, где он получил место патологоанатомa в областной психиатрической больнице.

Впрочем, для нашего рассказа это не имеет значения. Как не имеет значения то, что в Москве он устроился в один из академических медицинских институтов, стал уважаемым ученым и автором более сотни научных статей в советских и зарубежных медицинских журналах. Наш рассказ и вообще не о медицине, он о литературе.

Институт полимиелита и вирусных энцефалитов им. Чумакова. Сюда в 1957 году устроился на работу Леонид Цыпкин

Институт полимиелита и вирусных энцефалитов им. Чумакова. Сюда в 1957 году устроился на работу Леонид Цыпкин

«Подстольная» литература

Во внерабочее время Цыпкин был писателем и жил по-бальзаковскому графику: после работы ненадолго засыпал, потом писал или садился за пишущую машинку и перепечатывал написанное. И так изо дня в день. Никто не ждал его произведений, и никто, кроме близких, не знал об этой его страсти. Он писал «в стол».

Когда-то один из моих знакомых назвал это «подстольной» литературой — еще не подпольная, но уж точно не настольная. В СССР не один Цыпкин так работал. Более того, многие приравнивали публикацию в советских изданиях к сотрудничеству с ненавистной властью.

Леонид Борисович не только не публиковался, но даже не стремился показать кому-нибудь свои творения. Чего здесь было больше, нежелания вписываться «в социалистический социум», самолюбивой боязни, что откажут, или опасений, что написанным может заинтересоваться КГБ? Кто его знает. Единственная попытка поделиться стихами с профессиональным литератором (в качестве эксперта был выбран Андрей Синявский) закончилась полным провалом: за пару дней до встречи Синявский, публиковавшийся на западе под псевдонимом Абрам Терц, был арестован. Это стало началом «дела Синявского-Даниэля» — одного из самых скандальных судебных процессов в СССР. Случившееся Цыпкин воспринял, как знак свыше, и новых попыток познакомить окружающих со своим творчеством не делал.

Андрей Синявский. Ему в 1965 году Цыпкин хотел показать свои произведения

Андрей Синявский. Ему в 1965 году Цыпкин хотел показать свои произведения

Много раньше, в 1952 году, в один из очередных приездов к родителям в Минск Цыпкин лицом к лицу столкнулся с Брылем. Роста в соседе не убавилось, но одет он был по-другому: свободный темно-синий костюм, широкие брюки, аккуратно подбитые плечи пиджака — все это подчеркивало не только богатырское телосложение Ивана Антоновича, но и его безусловную успешность. В тот год Брыль получил Сталинскую премию и вошел в число самых читаемых белорусских писателей. О чем думал Леонид Борисович, можно лишь догадываться. Но только не мог он не вспомнить первую встречу с будущим писателем-лауреатом и не сравнить ее с последующей! Цыпкин был безусловно самолюбив.

Янка Брыль (слева) с Рыгором Няхаем и Алесем Кучером. Королищевичи, 1952

Янка Брыль (слева) с Рыгором Няхаем и Алесем Кучером. Королищевичи, 1952

Вот каким он рисовал свой портрет в автобиографической повести «Мост через Нерочь» о довоенном минском детстве.

Горбатая мостовая с глянцевитым булыжником круто спускается к реке. По самому краю мостовой, прижимаясь к тротуару, едет на велосипеде толстый коротконогий мальчик-подросток с нездоровыми кругами под глазами. В ушах его молотком отдаются удары сердца, ногой он давит на тормоз, громыхающие телеги обгоняют его, но ему кажется, что он мчится с невероятной скоростью, обгоняя всех и все, и так будет казаться ему всю жизнь, потому что его самолюбие никогда не позволит ему примириться с сознанием своей слабости.

Он и не примирился — продолжал писать, но деньги по-прежнему зарабатывал медициной. В 1970 годы материально жить стало легче: Цыпкин защитил докторскую диссертацию, и ему не надо было больше подрабатывать в больнице. Живя в Москве, он все чаще вспоминал Минск. Во всяком случае, в своих повестях и рассказах.

Леонид Цыпкин. Минск. 1937

Леонид Цыпкин. Минск. 1937

…И снова велосипед. Мальчик что есть силы налегал на педали — теперь уже по настоящему. Пот градом катился с него, сердце стучало — он уехал из дому, воспользовавшись тем, что родители ушли на работу, — мать категорически запретила ему это делать — он миновал небольшое здание местной электростанции с несоразмерно высокими трубами — электростанция называлась почему то „Эльвод“, и теперь ехал по главной улице города, вдоль трамвайной колеи — так далеко он никогда не заезжал — булыжник кончился, и велосипед катился теперь по немощеной части улицы, поднимая за собой столб пыли, — справа за забором тянулся местный ботанический сад, в котором росли такие же деревья, как и везде, слева — пятиэтажный „Дом печати“, недавно построенный, слепящий белизной с черными прямоугольниками окон, пересеченных белыми крестами. Вот и трамвайное кольцо, дальше уже Московское шоссе, а справа — начало Ветряковского леса — по выходным дням жители города ездили в этот лес отдыхать, там росли сосны и пахло хвоей…

“Эльвод”. Мост через Свислочь (Нерочь). Вид на Дом печати со стороны Ботанического сада. 1930-е годы

“Эльвод”. Мост через Свислочь (Нерочь). Вид на Дом печати от Ботанического сада. 1930-е

Для минчан в чтении прозы Цыпкина таится особое удовольствие: читаешь и расшифровываешь минские реалии, и вдыхаешь воздух города, которого давно нет. Но откуда взялась Нерочь вместо Свислочи? Зачем парк Челюскинцев назван Ветряковским лесом? И, наконец, почему нигде — ни в одном из произведений Цыпкина Минск не упоминается впрямую?! Ответ оказался и простым и печальным: Леонид Борисович хотел напечататься, в СССР это было невозможно — оставался Запад… Чтобы хоть как-то защититься от последствий такого шага, нужно было взять псевдоним и по возможности оставить как можно меньше следов для тех, кто будет искать взбунтовавшегося литератора. А что искать будут, сомнений у Леонида Борисовича не было. Андрей Синявский только-только досрочно вышел из колонии, отсидев пять лет за свои книги.

Преступление и наказание

Жизнь доктора Цыпкина до поры текла размеренно и спокойно, и как река, огибая остров, делилась на два потока — днем медицина, ночью литература. Островом был сам Леонид Борисович. При свете дня он скрупулезно резал мертвые тела, чтобы докопаться до глубинных причин смерти человека, а с наступлением темноты исследовал психологию живых, чтобы превратить их в будущих литературных героев.

Вероятно, так бы оно и продолжалось, если бы в 1977 году сын Цыпкина Михаил не решил уехать из СССР. Почтенный ученый разом лишился всего нажитого за жизнь — положения в обществе, работы, денег — и превратился в потенциального изменника родины: как же, сын — эмигрант!

Семья Цыпкиных перед отъездом сына Михаила (в центре). 1977

Семья Цыпкиных перед отъездом из СССР сына Михаила (в центре). 1977

Надо сказать, родина старательно показывала таким людям, где раки зимуют. Пятидесятилетнего ученого уволили, потом снова взяли на работу — на должность, которую обычно занимают свежеиспеченные выпускники институтов. Затем и от этой подачки отрезали полставки. С ним отказывались работать коллеги. Леонид Борисович стал парией. Чтобы выжить, надо было отрешиться от обрушившихся несчастий и сосредоточиться на чем-то другом. Так в 1977 году в жизни Цыпкина появилось «Лето в Бадене» — автобиографический роман… о Достоевском.

Два поезда

Сюжет романа без труда можно уместить в один абзац. Автор едет на поезде из Москвы в Ленинград знакомиться со своим героем — фотографировать места, где он жил, где действуют персонажи его книг. Герой же — тоже поездом — уезжает с молодой женой из Петербурга в Баден. Точнее, бежит — от кредиторов и безысходности: он болен игрой и надеется выиграть в рулетку.

Достоевские

Достоевские

То, что между этими двумя путешествиями больше века, не имеет значения — время в романе едино. И пространство способно складываться наподобие писчебумажного листа, чтобы перенести читателя моментально — внутри одного предложения — с места на место. Автор ведет рассказ бесконечными — похожими на перекличку двух поездов (один замедляет движение — другой его подхватывает, один гудит — другой отвечает) — фразами. «Лето в Бадене» и есть роман-фраза, фрагменты которой, порой, совершенно неожиданно перетекают друг в друга: 190-страничный текст содержит всего 21 абзац и разделен на лишь немногим большее число предложений! И роман-сон, где все связано со всем и нет ничего, что не может стать частью чего-то другого: Ленинград становится Петербургом, судьба автора — судьбой героя… И роман-размышление — о Боге, о любви, о смерти, о евреях, любящих Достоевского, и о Достоевском, не любящем евреев, — обо всем том, о чем думал живший в Советском Союзе еврей-интеллигент.

Рукописи не горят

Приключения «Лета в Бадене» на пути к читателю сами могли бы стать сюжетом книги. В начале 1981 года Цыпкин пошел на шаг почти отчаянный: через своего друга, журналиста Азария Мессерера, которому было дано разрешение на выезд, переслал на Запад рукопись недавно оконченного романа. Рукопись оказалась в США, и первым ее читателем стал Иосиф Бродский. Вернул он ее, по словам Мессерера, с пометкой «первоклассная проза».

Сюзен Зонтаг, Анни Эпельбойн и Иосиф Бродский в Венеции. 1977

Сюзен Зонтаг, Анни Эпельбойн и Иосиф Бродский в Венеции. 1977

Через тридцать лет, дружившая с Бродским Сюзен Зонтаг — одна из самых известных в США культурологов и литературных критиков, опубликовала в журнале «Нью-Йоркер» статью «Любить Достоевского», в которой назвала роман Цыпкина последним шедевром русской литературы.

Литература второй половины двадцатого века — многократно исхоженное поле. Трудно представить, что до сих пор еще можно найти неизвестный шедевр, созданный к тому же на одном из тех языков, которые находятся под пристальным наблюдением. И все же лет десять назад, перебирая потрепанные обложки на одном из книжных развалов лондонской Чэринг Кросс Роуд, я обнаружила именно такую книгу, „Лето в Бадене“. Этот роман я, ничуть не усомнившись, включила бы в число самых выдающихся, возвышенных и оригинальных достижений века, полного литературы и литературности — в самом широком смысле этого определения.

Неисповедимы пути Господни. О романе Зонтаг могла узнать от Бродского, с которым дружила, но наткнулась на него в лавке в далекой Англии! Это была книжка, отпечатанная крошечным тиражом на английском языке в 1987 году в Лондоне. До этого, в 1983 году, было мюнхенское издание — на немецком. А еще на год раньше «Лето в Бадене» начала публиковать американская русскоязычная «Новая газета». За годы, прошедшие с той первой газетной публикации, «Лето в Бадене» вышло на десятках языков народов мира.

Эстонский и фарси, китайский и малайалам, нидерландский и турецкий... Даже шрифтом Брайля в трех томах! Уверен, будет и на белорусском

Эстонский и фарси, китайский и малайалам, нидерландский и турецкий… Даже шрифтом Брайля в трех томах! И все это «Лето в Бадене». Когда-нибудь, уверен, роман выйдет и на белорусском

Книга жизни, книга смерти

Леонид Борисович подошел к публикации главной книги своей жизни в статусе «отказника». В 1979 году, устав бороться с институтским начальством и шире — с советской властью, Цыпкин с женой вслед за сыном подал на отъезд, через два года получил отказ, подал еще раз — и результат повторился…

Шел март 1982 года. В очередной раз отправившись в ОВИР, Цыпкин услышал от тамошнего начальника одну-единственную фразу: «Доктор, вас не выпустят ни-ко-гда!». На этом аудиенция была окончена.

Следующая неделя жизни Леонида Борисовича была полна событий: 13 марта вышла первая часть романа в «Новой газете»; 15 марта позвонил сын Михаил из Штатов, чтобы поделиться этой радостной новостью; в тот же день Леонида Борисовича вызвал директор института и сообщил, что он уволен; еще через пять дней, 20 марта 1982 года, в свой 56-й день рождения Леонид Борисович умер.

Цыпкин, как мало кто другой, был близко знаком со смертью. Уверен, если бы он мог описать свой уход, это у него получилось бы лучше, чем у любого другого писателя. Во всяком случае, сцена смерти Достоевского одна из самых сильных не только в романе но, думаю, в русской литературе вообще.

***

Некоторое время назад я оказался на Московском кладбище в Минске. В поисках могилы, которую попросили сфотографировать живущие за рубежом друзья, я свернул на изрядно заросшую дорожку, ведущую вглубь одного из кварталов мертвого города, и наткнулся на могилу Цыпкиных.

Могила Цыпкиных на Московском кладбище

Могила Цыпкиных на Московском кладбище

Три имени были выбиты на камне: Цыпкин Борис Наумович… Поляк Вера Моисеевна… Цыпкин Леонид Борисович… Могила выглядела неухоженной — да и некому было за ней ухаживать: одни родственники погибли в Минском гетто, другие — в сталинских лагерях. А кто не погиб, тот уехал.

Настоящий писатель

Я стоял у старого минского здания — одного из немногих, переживших войну и всевозможные городские реконструкции и представлял себе, как, выйдя из квартиры № 41, спускается по лестнице Иван Антонович Брыль, как выходит из подъезда, проходит мимо стоящего с друзьями Леши Цыпкина из 106-ой, как тот смотрит вслед комично вышагивающему великану в костюме не по росту…

Дом, где жил Цыпкин, сегодня

Тот самый довоенный дом сегодня. На нем нет мемориальных досок — ни Брылю, ни Цыпкину, ни десяткам других замечательных минчан, которые здесь жили

И вдруг сама собой вспомнилась описанная Цыпкиным сцена встречи Тургенева с Достоевским.

… — „Много, много наслышан про вас и про ваш роман, хотя сам еще не имел счастья прочесть … Однако, дайте же на вас поглядеть как следует“, — Тургенев отошел на несколько шагов от гостя, словно мастер, оценивающий свою картину, и на секунду поднес к глазам лорнет на золотой цепочке, — „Ну, да вы теперь самый что ни на есть натуральный литератор, с эдакой-то манишкой“, — зеленоватые искорки, таившиеся на дне глаз, ярко вспыхнули и тут же погасли — лицо его снова приняло выражение радости и внимания…

Не знаю, почему я это вспомнил. Но вспомнил и улыбнулся: все-таки писатели — удивительные люди. О ком бы они ни писали, всегда пишут о себе. Даже если о Достоевском.

***

Сердечно благодарю Михаила Леонидовича Цыпкина
за помощь, за предоставленные семейные фотографии
и за ссылку на интернет-версию романа «Лето в Бадене»

а также Владимира Львовича Мехова и Фреду Абрамовну Сагальчик
за прекрасные беседы о старом Минске и, в частности, о семье Цыпкиных

И в заключение

20 марта — день рождения и одновременно день смерти Леонида Борисовича Цыпкина. В этом году ему исполнилось бы 90 лет. Будет правильно, если мы приведем в порядок могилу. Те, кто готов помочь (нужно 3-4 человека), пишите в личку.

Comments

comments

Powered by Facebook Comments

Tags:

avatar

Михаил Володин

Журналист, писатель и минский дозорный


6 комментариев на запись “Неизвестный шедевр, или Историйка о враче, который хотел стать писателем”

  1. avatar
    Name
    20/03/2016 at 10:47 #

    Михаил, объясните, пожалуйста, как Цыпкин мог написать АВТОбиографический роман о Достоевском. До сих пор автобиографические романы авторам удавалось писать только о себе самом.
    И почему известный на протяжении чуть ли не 100 лет всем интеллигентным людям г.Минска Давид Моисеевич Голуб у Вас превратился в Давида Мовшевича, даже если у него в метрике написано так. Что ли Вам лавры НКВДшных развенчателей псевдонимов покоя не дают, хочется приобщиться?
    Елена

    • avatar
      Михаил Володин
      20/03/2016 at 23:13 #

      Елена, у меня к вам тоже есть вопросы:

      1. Читали ли вы «Лето в Бадене»? Вопрос непраздный: если нет, мне сложно будет объяснить, почему я назвал роман автобиографическим… о Достоевском.
      2. Обращаете ли вы внимание на знаки препинания? Подсказка: в тексте после слов автобиографический роман стоит многоточие. Понимаете ли вы, что оно значит?
      3. Знаете ли вы, что нужно сделать, прежде, чем обвинять незнакомого собеседника в том, что он написал что-то неправильно да еще со скрытым смыслом (не буду обсуждать вашу фразу насчет лавров НКВД)? Подсказка: заглянуть в Гугл. Я это сделал за вас. Пожалуйста, пройдите по ссылкам:

      а. http://nasb.gov.by/rus/members/memoriam/golub.php — это АН БССР
      б. https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%93%D0%BE%D0%BB%D1%83%D0%B1 — это Википедия
      в. http://nasb.gov.by/rus/publications/vestib/vbi96_3a.php — это Известия АН БССР, Статья из номера 3, 1996 (C. 124—126) Давид Мовшевич Голуб (К 95-летию со дня рождения). ОБРАЩАЮ ВНИМАНИЕ: СТАТЬЯ ПРИЖИЗНЕННАЯ
      г. http://nasb.gov.by/rus/publications/vestibm/vbm01_2b.php — это Известия Национальной академии наук Беларуси, Статья из номера 2, 2001 (pp. 135—137), David M. Golub (On the 100th Anniversary of his Birthday)
      Давид Мовшевич Голуб (К 100-летию со дня рождения). ОБРАЩАЮ ВНИМАНИЕ: СТАТЬЯ ПРИЖИЗНЕННАЯ — то есть, Давид Мовшевич Голуб и в 95 и в 100 лет считал, что он ДАВИД МОВШЕВИЧ ГОЛУБ.

      У нас с вами безусловно разное понимание интеллигентности. На мой взгляд, носители этого качества могут чего-то не знать и что-то не понимать, но в своем незнании и непонимании они не станут обвинять других.

      Рад, если помог вам хотя бы частично разобраться в возникших вопросах. Если по прочтению «Лета в Бадене» вопрос о том, может ли быть автобиографический роман… о другом человеке, останется для вас без ответа, пишите — помогу разобраться и в этом.

      • avatar
        Елена
        23/03/2016 at 15:59 #

        Да, Михаил, я читала и «Лето в Бадене», и действительно автобиографические повести и рассказы Л.Цыпкина, и совершенно замечательное предисловие к книге его сына, который тоже считает роман неавтобиографическим. Очевидно, мы с ним по своей недостаточной литературной грамотности этой автобиографичности «Лета в Бадене» не уловили. Была бы Вам очень признательна, если бы Вы объяснили, на чем строите свое заключение.

  2. avatar
    непонятливая
    20/03/2016 at 14:14 #

    Михаил, а что, здоровому мужику слабо самому привести в порядок стандартную могилу, которую, кстати, периодически кто-то из почитателей Бориса Наумовича приводит в порядок самостоятельно, без привлечения общественности и звона об этом на весь интернет?

    • avatar
      Михаил Володин
      20/03/2016 at 23:36 #

      Моя непонятливая читательница (вас ведь зовут Елена?), если у вас есть желание с еще несколькими минчанами привести в порядок могилу, дайте знать, каким образом вас пригласить в наш небольшой, но дружный коллектив здоровых мужиков и баб. Если нет, то оставьте свое непонимание при себе.

      • avatar
        Елена
        08/05/2016 at 18:53 #

        А могила Цыпкиных ведь до сегодняшнего дня (8.05.160, увы, так и не убрана…

Оставьте комментарий

Connect with Facebook